| |
[Июл. 26, 2008|10:18 am] |
Когда Сальери пришел к Моцарту, тот сидел за столом и пил. Его рыжие, курчавые волосы, были немыты и спутаны. Воль, ты чего такой, спросил Сальери. Депресняк у меня, Аньчо. Чо так? Да вот, сидим мы с тобой, корячимся, пальцы вдрызг, задницу рвём, а ЗАЧЕМ? Что бы кучка народа корчила рожу, и многозначительно кивала головой? Я вчера на базаре был. Сидит там лабух, и чешет ля-минор с кривой гармонией. И денег рубит ведь, и народ жжот. Вот и зачем тогда всё это? Я это понял, как простую гамму. Пипл хавает то, что ему понятно и близко. То есть три аккорда. Читал Иогана Фауста? Я уверен, что из этого через сотню лет состряпают байку. А ещё через несколько сотен лет, торговый бренд. К чему всё это, кому мы чего пытаемся доказать? Ты понимаешь, пипл хавает три аккорда, а мы аутсайдеры. Дружище, ты себе бухлом печень посадишь. Да хер с ней. Какая разница, посажу, не посажу. Сдохнем все, как скоты, свалят в общую могилу, и какой-нибудь священник оттарабанит телегу из псалтыря. И всё. И тебя нет. И ничего нет. Что-то у тебя совсем пробки перегорели, Волька. Да уж.. Знаешь, у меня перед глазами всё стоит тот лабух площадной. Весь в черном, гитара и безразличный взгляд. Моцарт налил полный бокал, и выпил залпом. Дерьмо, воскликнул он. Сальери смотрел на него с сожалением. Аньчо, ты иди, а то потом понапридумают всякого, век не отмоешься. Что-то плох я сегодня, и ни кто мне не поможет. Иди пожалуйста, ступай. Сальери вышел от друга с тяжелым сердцем. Он понимал , что это конец. Декабрь плевал на землю холодную жижу. Серая толпа, словно грязь, стекала вниз по мостовой. Антонио закутался в плащ, и поплелся восвоясьи. Был день, декабря четвертого, тысяча семсот девяносто первого года, от рождества христова. Всё шло свои чередом... |
|
|